eye_ame | Хоть два словца от своего лица

Замысел Менара возник под влиянием двух текстов неравного достоинства. Один из них — филологический фрагмент Новалиса (тот, что значится за номером 2005 в дрез-денском издании), где намечена тема "полного отождествления" с неким определенным автором. Другой текст — одна из тех паразитарных книг, которые помещают Христа на парижский бульвар, Гамлета на Каннебьер или Дон Кихота - на Уолл-стрит. Как всякий человек с хорошим вкусом, Менар питал отвращение к этим бессмыс¬ленным карнавалам, пригодным лишь на то - говаривал он, — чтобы воз¬буждать плебейское удовольствие ана-хронизмом или (еще хуже!) морочить нас примитивной идеей, будто все эпохи одинако-вы, либо будто все они различны. Более интересной, хотя по исполнению противоречивой и поверхностной, считал он блестящую мысль Доде: соединить в "одной" фигуре, то есть в Тартарене, Хитроумного Идальго и его оруженосца... Люди, намекавшие, что Менар по-святил свою жизнь сочинению современного "Дон Кихота", клевещут на его светлую память.
Не второго "Дон Кихота" хотел он сочинить — это было бы нетрудно, — но именно "Дон Кихота". Излишне говорить, что он отнюдь не имел в виду механическое копиро-вание, не намеревался переписывать роман. Его дерзновенный замысел состоял в том, чтобы создать несколько стра¬ниц, которые бы совпадали — слово в слово и строка в строку - с написанными Мигелем де Сервантесом.
"Моя цель совершенно необычна, - писал он мне 30 сентября из Байонны. — Конечный пункт всякого теологического или метафизического доказательства - внешний мир, Бог, случайность, универсальные формы — столь же избит и всем известен, как этот знаменитый роман. Единственное различие состоит в том, что философы в увлекательных книгах публикуют промежуточные этапы своей работы, а я решил их пропустить". И действительно, не осталось ни одного черновика, который отразил бы его многолетний труд.

Это Борхес, конечно. А к чему я это? А, знаете, к режиссёрской опере ;)
И даже так:

Несмотря на эти три препятствия, фрагментарный "Дон Кихот" Менара — произ-ведение более тонкое, чем у Сервантеса. Сервантес по¬просту противопоставляет рыцар-ским вымыслам убогую провинциальную реальность своей страны; Менар избирает в ка-честве "реальности" страну Кармен в век Лепанто и Лопе. Сколько всяких испанских штучек подсказал бы подобный выбор Морису Барресу или доктору Родригесу Ларрете! Менар - что совершенно естественно - их избегает. В его произведении нет ни цыганщины, ни конкистадоров, ни мистиков, ни Филиппа Второго, ни аутодафе. Местным колори-том он пренебрегает или запрещает его себе. Это пренебрежение указывает историческо-му роману новый путь. Это пренебрежение - безапелляционный приговор "Саламбо".

И даже так:

Сравнивать "Дон Кихота" Менара и "Дон Кихота" Сервантеса - это подлинное откровение! Сервантес, к примеру, писал ("Дон Кихот", часть первая, глава девятая):
"...истина - мать которой история, соперница времени, сокровищница деяний, сви-детельница прошлого, пример и поучение настоящему, предостережение будущему".
Написанный в семнадцатом веке, написанный "талантом-самоучкой" Сервантесом, этот перечень - чисто риторическое восхваление истории. Менар же пишет:
"...истина — мать которой история, соперница времени, сокровищница деяний, свидетельница прошлого, пример и поучение настоящему, предостережение будущему".
История — "мать" истины; поразительная мысль! Менар, современник Уильяма Джеймса, определяет историю не как исследование реальности, а как ее источник. Историческая истина для него не то, что произошло, она то, что, как мы полагаем, произошло.
Заключительные слова - "пример и поучение настоящему, предостережение будущему" — нагло прагматичны.

И много как ещё. Ну, короче, вы поняли.