![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
eye_ameНач алось всё с того, что мы к газете приклеились. Мы -- это я, моя досточтимая матушка Светлана Милена, и мой не менее досточтимый отчим Войтек, гражданин Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии.
И вымощена дорога в этот ад была крайне благим (одним, но большим) намерением. Намерение это было -- починить стул. На каковом Войтек имел неосторожность сидеть за праздничным столом. Точнее, пока он на нём сидел, всё было хорошо. Но когда он встал, чтобы поднять тост за милых дам, то есть нас... Стул, как та самая лошадиная шкура над входом в пещеру, не выдержал лжи. Он огляделся и не заметил прекрасных дам. Зато заметил Светку и меня. И тут стулу стало плохо. Ноги , точнее -- ножки его подкосились, и когда Войтек усаживался обратно, стул рухнул, увлекая за собой судорожно цепляющегося за скатерть виновника (не подумайте чего дурного) торжества.
С целью восстановления первоначальной целостности указанного предмета мебели Войтеком был извлечён из багажа тюбик подозрительно миниатюрных размеров с ничуть не менее подозрительно алым колпачком.
-Супер-глюй! -- на своём любимом русско-английском языке сообщил он. -- Глюит всех. Теперь мы шибко.
"Клейпучка пьёт всех," -- не к добру подумала я. Может быть, в эту митнуту у меня просто прорезался дар предвиденья.
Итак, мы разместились в гостиной его квартиры на полу, в каковых целях с полу был удалён ковёр. Пока я скатывала несчастное квази-персидское безобразие в трубочку, матушка расстилала St Petersburg Times на месте предполагаемого театра боевых действий, а Войтек с укоризной на нас смотрел, неизвестно куда исчез "глюй". Мы искали его долго. Мы искали его на столах, на полу, на других стульях и друг у друга в руках. Не знаю, сколько бы это продлилось, если бы Войтека не осенила гениальная мысль о том, что ковёр скатывала я.
Ковёр раскатали.
Тюбик был в самом центре.
Естественно.
Вновь скатав ковёр (что удалось нам не с первого раза, потому что сперва внутри оказались газеты, потом -- мамин тапок, а потом моя клюка), разгладив третью страницу "Таймс" и водрузив на неё стул, мы призадумались.
-Так. -- сказала я. -- Я держу стул, а войтек клеит ножку.
-А я? -- обиделась Светлана.
-А тебя много -- сказал Войтек.
-Ну уж нет. -- обиделась Светлана ещё сильнее. -- Нам всем должно хватить.
Забегая вперёд, скажу: и нам хватило! Более чем...
-Тогда я буду держать ногу, а ты её обмазуешь. -- выдвинул рацпредложение глава семьи и виновник торжества.
И вот этого-то как раз и не следовало белать, потому что матушка моя не имела ни малейшего представления о чудесных свойствах "супер-глюя", зато хорошо была знакома с его отечественным аналогом, клеем "Момент" (к чести "глюя" замечу, что он, хотя бы, не воняет). Посему, залезши под стул ("А зайти с боку слабо?" -- "Я буду так Войтеку мешать!" -- "А так ты сама себе мешаешь." -- "Мне себя не так жалко." -- "Оно заметно."), Светка со всей дури нажала на тюбик.
"Глюй" брызнул.
Следующая сцена, которую я помню, выглядела примерно так: на полу лежит матушка, одной рукой приклеенная к газете, отломанной ножке и Войтеку, а другой -- к тюбику с "глюем" и стулу. Рядом на корточках сидит Войтек, обеими руками и одной ногой приклеенный к Светлане Милене, газете, ножке и стулу. А над всем этим, держась за стул, возвышаюсь я.
Описывать процесс отскребания родителей друг от друга я не стану. Не обошлось без методов испанской инквизиции. Тем не менее, за какой-нибудь час мне удалось их разъединить вполне сносно. Правда, руки Войтека остались намертво приросшими к его же "скарпетке", и мы все трое уже с ног до головы были в липкой странице номер три окаянной газеты St Petersburg Times.
-Надо положиться в воду отмокать. -- изрёк оптимист-Войтек.
В этот момент у него не к добру зазвенел мобильник.
Занавес опускается.
Занавес поднимается: я отдираю Светку и Войтка друг от друга и от трубки.
Занавес опускается.
Занавес поднимается: Светка отдирает меня от Войтека, трубки и войтекова носка.
И тут мы осознаём, что всё это время находились в пределах театра боевых действий. То есть на газете. А на газете, как вы помните, "глюй".
Как мы ползли на четвереньках в ванную, как поливали друг друга из душа и как я ножницами отрезала мобильник от своего свитера, я рассказывать не буду. Вы и так всё поняли. И об этом, и о том, как потом мы искали тюбик из-под "глюя". И как этот тюбик отыскался потом под ковром, и, пока мы сворачивали ковёр, чтобы его извлечь, ковёр нафиг "сглюился".
Я расскажу другое.
За этой суетой мы совершенно забыли о стуле.
И совершенно зря. Потому что ножка-то к нему приклеилась.
Только теперь она растёт из середины сиденья.
И вымощена дорога в этот ад была крайне благим (одним, но большим) намерением. Намерение это было -- починить стул. На каковом Войтек имел неосторожность сидеть за праздничным столом. Точнее, пока он на нём сидел, всё было хорошо. Но когда он встал, чтобы поднять тост за милых дам, то есть нас... Стул, как та самая лошадиная шкура над входом в пещеру, не выдержал лжи. Он огляделся и не заметил прекрасных дам. Зато заметил Светку и меня. И тут стулу стало плохо. Ноги , точнее -- ножки его подкосились, и когда Войтек усаживался обратно, стул рухнул, увлекая за собой судорожно цепляющегося за скатерть виновника (не подумайте чего дурного) торжества.
С целью восстановления первоначальной целостности указанного предмета мебели Войтеком был извлечён из багажа тюбик подозрительно миниатюрных размеров с ничуть не менее подозрительно алым колпачком.
-Супер-глюй! -- на своём любимом русско-английском языке сообщил он. -- Глюит всех. Теперь мы шибко.
"Клейпучка пьёт всех," -- не к добру подумала я. Может быть, в эту митнуту у меня просто прорезался дар предвиденья.
Итак, мы разместились в гостиной его квартиры на полу, в каковых целях с полу был удалён ковёр. Пока я скатывала несчастное квази-персидское безобразие в трубочку, матушка расстилала St Petersburg Times на месте предполагаемого театра боевых действий, а Войтек с укоризной на нас смотрел, неизвестно куда исчез "глюй". Мы искали его долго. Мы искали его на столах, на полу, на других стульях и друг у друга в руках. Не знаю, сколько бы это продлилось, если бы Войтека не осенила гениальная мысль о том, что ковёр скатывала я.
Ковёр раскатали.
Тюбик был в самом центре.
Естественно.
Вновь скатав ковёр (что удалось нам не с первого раза, потому что сперва внутри оказались газеты, потом -- мамин тапок, а потом моя клюка), разгладив третью страницу "Таймс" и водрузив на неё стул, мы призадумались.
-Так. -- сказала я. -- Я держу стул, а войтек клеит ножку.
-А я? -- обиделась Светлана.
-А тебя много -- сказал Войтек.
-Ну уж нет. -- обиделась Светлана ещё сильнее. -- Нам всем должно хватить.
Забегая вперёд, скажу: и нам хватило! Более чем...
-Тогда я буду держать ногу, а ты её обмазуешь. -- выдвинул рацпредложение глава семьи и виновник торжества.
И вот этого-то как раз и не следовало белать, потому что матушка моя не имела ни малейшего представления о чудесных свойствах "супер-глюя", зато хорошо была знакома с его отечественным аналогом, клеем "Момент" (к чести "глюя" замечу, что он, хотя бы, не воняет). Посему, залезши под стул ("А зайти с боку слабо?" -- "Я буду так Войтеку мешать!" -- "А так ты сама себе мешаешь." -- "Мне себя не так жалко." -- "Оно заметно."), Светка со всей дури нажала на тюбик.
"Глюй" брызнул.
Следующая сцена, которую я помню, выглядела примерно так: на полу лежит матушка, одной рукой приклеенная к газете, отломанной ножке и Войтеку, а другой -- к тюбику с "глюем" и стулу. Рядом на корточках сидит Войтек, обеими руками и одной ногой приклеенный к Светлане Милене, газете, ножке и стулу. А над всем этим, держась за стул, возвышаюсь я.
Описывать процесс отскребания родителей друг от друга я не стану. Не обошлось без методов испанской инквизиции. Тем не менее, за какой-нибудь час мне удалось их разъединить вполне сносно. Правда, руки Войтека остались намертво приросшими к его же "скарпетке", и мы все трое уже с ног до головы были в липкой странице номер три окаянной газеты St Petersburg Times.
-Надо положиться в воду отмокать. -- изрёк оптимист-Войтек.
В этот момент у него не к добру зазвенел мобильник.
Занавес опускается.
Занавес поднимается: я отдираю Светку и Войтка друг от друга и от трубки.
Занавес опускается.
Занавес поднимается: Светка отдирает меня от Войтека, трубки и войтекова носка.
И тут мы осознаём, что всё это время находились в пределах театра боевых действий. То есть на газете. А на газете, как вы помните, "глюй".
Как мы ползли на четвереньках в ванную, как поливали друг друга из душа и как я ножницами отрезала мобильник от своего свитера, я рассказывать не буду. Вы и так всё поняли. И об этом, и о том, как потом мы искали тюбик из-под "глюя". И как этот тюбик отыскался потом под ковром, и, пока мы сворачивали ковёр, чтобы его извлечь, ковёр нафиг "сглюился".
Я расскажу другое.
За этой суетой мы совершенно забыли о стуле.
И совершенно зря. Потому что ножка-то к нему приклеилась.
Только теперь она растёт из середины сиденья.
