- Тред о Сполетте продолжается с участием
полковника, там интересно. Два слова о том, как я складываю два и два и получаю стеариновую свечку, там тоже есть. - А тут
Кримхильда рассказывает подробно про бертмановскую "Тоску" и даже пересказывает спектакль, что нам, алчущим, очень ценно. У меня, если честно, голова кругом от прочитанного; надеюсь всё-таки когда-нибудь увидеть. - Здесь
Gally рассказывает, что происходит в пресловутой пьесе Дюма "Юность мушкетёров". (Пересказ перемежается экстатическими выкриками публики.)
Завтра Татьянин день; как будто бы без связи с ним, одна из моих самых любимых фотографий меня ever:

Я стою на площади и жду
Алсо, неоторазимый и задорный Фурланетто:
За пультом Караян, к которому я стремительно меняю отношение. А моя любимая из тервелевских "Мадамин", кстати, наверное, вот эта. Mille e quatro? No, mille e tre!
Тонущий город, где твердый разум
внезапно становится мокрым глазом,
где сфинксов северных южный брат,
знающий грамоте лев крылатый,
книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
в плеске зеркал захлебнуться рад.
Это строфа из "Лагуны" Бродского, которая в своё время как-то особенно мне понравилась, и которую я тем не менее не могу запомнить. А это последняя строфа, о которой я забыл вовсе:
Там, за нигде, за его пределом
– черным, бесцветным, возможно, белым –
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.
Ладно, сдаюсь. Тервель кокетничает с девушками в яме и с Эливирой, и открывает книжку вверх ногами:
А ещё Макавити показала совсем о другом:
There's nothing to be proud of and nothing to regret when you are with the Phantom of the operette.
И вот здесь (